Андрей Коробейников:

На концерте в Театре Елисейских Полей ты будешь играть и джаз, и Скрябина, и Бетховена. Это твой выбор или заказ театра?

Я однажды зашёл в нотный магазин и увидел «Кёльнский концерт» Кита Джарретта. Я, честно говоря, даже не знал, что это самый продаваемый джазовый альбом, потому что мои джазовые кумиры другие: Билл Эванс, Монк, Бад Пауэлл, который, кстати, пианистически очень похож на Рахманинова. На тот момент мне нужно было придумать пару к «Итальянскому концерту» Баха, и меня привлекло банальное совпадение названий. В таком сопоставлении я их и сыграл на фестивале в Ла-Рок-д’Антерон. Потом я долго его не играл, но тут мне пришла идея, что перед произведениями позднего Бетховена очень круто высвободить дух слушателя, чтобы уши немного открылись. Я всегда очень любил афроамериканскую музыку, особенно госпел. А у Кита Джарретта есть такой налёт «аллилуйи», особенно в конце. Вот эта «гимничность» реально подходит к Бетховену — он тоже любит хоралы.

А Скрябин здесь какое место занимает?

Я начинаю с «Авроры» [21 соната Бетховена] и там, в принципе, один аккорд. Это вообще какое-то техно, электронная музыка. Когда я посмотрел на «Аврору» с этой стороны, с авангардной, то увидел эту связь с идеей света, которая несомненно есть в 5 сонате Скрябина. Помимо этого есть интересная связь между «Вальсом» Скрябина и Китом Джарреттом. В «Вальсе» Скрябин тоже дает немножко слушателю расслабиться. А потом его Пятая соната— это серьезное произведение. Там ты не будешь вот так сидеть, вытянув ножки. Скрябин — для меня вообще абсолютно во всем прав. Он космический человек, пророк, такой же как Христос, Бетховен, Леонардо, Рафаэль.. Для меня каждая программа — это высказывание. Хочется, чтобы было некое ощущение трансфигурации, преображения людей. Мы начнем с «Авроры», потом будет Скрябин, потом мы расслабимся с Джарреттом, а потом будет, как мне кажется, по-настоящему христианское сочинение Бетховена. Мне даже самому интересно, как это получится.

К вопросу о перформансах. Знаешь, как я впервые узнала твое имя? Это было в 2006 году на фестивале в Израиле. Однажды за завтраком я оказалась за одним столом с Николаем Арнольдовичем Петровым. Он рассказывал, как они просматривали отборочные видео на конкурс Чайковского 2007 года, председателем жюри которого ему предстояло быть. Он говорит: «Ну вот, Коробейников тоже прислал... Кривое видео из класса и в растянутых штанах. Нет, ну, конечно, мы все знаем Андрюшу! Но всё же...» Скажи, это своего рода провокация или это действительно было обычное видео из класса, без какого-либо подтекста?

Я, честно говоря, понимаю, что они — старшие профессионалы, а мы — младшие профессионалы. На тот момент мне было двадцать лет. Но мы же прекрасно знаем, что достаточно послушать даже сториз, чтобы довольно быстро понять, как человек играет, насколько он перспективен и в каком репертуаре

То есть запись была просто формальностью?

Да, формальностью. Но всё было соблюдено, так сказать… Я у кого-то попросил камеру, установил её, пианино нормально настроенное, играю нормально — что ещё нужно? А вот во время этой записи действительно произошла смешная история. Я играл «Аппассионату» Бетховена, и в этот момент в класс заглядывает голова и говорит что-то вроде: «У меня этот класс зарезервирован». А я, продолжая играть, поворачиваю голову и показываю: «Не-не, мол, уходи», — и чуть ли не одной свободной рукой отмахиваюсь. Ну, чтобы не переигрывать. Хороший тейк был в целом.

А вот отбор на следующий Конкурс Чайковского, где появилось знаменитое видео с котиком, это что было? (Прим. И.Н.: видео для конкурса Коробейников записал в тёмной комнате. На пианино стоял японский котик, который махал лапкой во время исполнения «Похорон куклы» Чайковского и «Тёмного пламени» Скрябина.)

Это уже художественное высказывание. Кстати, украинский композитор Алексей Шмурак потом даже целую пьесу «Котик» сочинил.

Конкурсы были для тебя профессиональным трамплином или возможностью заработать? Знаю, что многие участвовали в конкурсах именно ради призовых.

С призовыми у меня не очень складывалось, но однажды я много получил на Рахманиновском конкурсе в Лос-Анджелесе. Организатор долго никому не платил, а мне повезло жить в семье волонтёра, который был юристом в Ford. С его помощью я первым из всех получил эти деньги, очень приличные. До сих пор его благодарю. В России на конкурсах, конечно, был интерес. К ним много внимания, люди очень переживают, это большая площадка. На Западе конкурсы мне ничего не дали абсолютно. Никаких концертов, ничего.

Как тогда в твоей жизни появилась Франция?

Благодаря абсолютной цепи случайностей. В детстве, параллельно с ЦМШ (Центральная музыкальная школа), мама записала меня в Театр Покровского. Я там играл главную роль Сэма в спектакле Бриттена «Let's Make an Opera» — у меня был хороший голос. Организатор хора в театре была подругой одной из моих первых серьёзных учительниц — Натальи Юрьевны Санович, которая в 1998 году эмигрировала в Штутгарт. Я продолжал каждый год к ней ездить и играл там какие-то концерты. Там меня услышали и предложили прослушаться на Radio France. Я сыграл довольно заумную программу. Они сказали: «Хорошо, спасибо», но это звучало немного как «увидимся в Бишкеке». Но я оставил свой диск — очень хорошего качества, записанный в Японии. И вдруг, спустя какое-то время, когда я уже совсем об этом забыл, во время вручения дипломов в консерватории — как раз в тот день, когда я решил, что все типы алкогольных напитков должны во мне смешаться, — звонит мама и говорит, чтобы я срочно бежал домой: на связи Франция.

И ты побежал?

Честно говоря, я не очень понимал, почему я должен уходить от друзей, от этого празднования, там как раз танцы начинались, а я очень люблю потанцевать…Но всё-таки добрался до дома, перезваниваю и слышу как будто уже в бреду: «У Иво Погорелича отменился концерт на главном фестивале Франции, и вот вам хотят предложить его заменить. Андрей, у вас программа есть? Вы морально готовы?» Я подумал, что это какой-то розыгрыш. Я понимаю своим пьяным мозгом, что любая длинная фраза, которую я сейчас скажу, поставит крест на этом предложении. И просто говорю: «Да!» Так началось моё сотрудничество с Францией, а через полгода я заключил контракт с агентством Sarfati.

Концерт для тебя — это всегда событие или, бывает, что становится рутиной?

Для меня — событие. Иногда бывает , что нет времени готовиться, но тем не менее у тебя вырастает какое-то крыло. А иногда переготовился — и ты уже не можешь словить нужную волну. Это не только служба, это и скрябинский полёт: ты должен сам полететь и других за собой повести, показать, что нужно и можно лететь.

Расскажи о своём зрительском опыте: как ты слушаешь коллег — удаётся ли тебе абстрагироваться от профессионального взгляда?

Стараюсь изначально абстрагироваться, но потом очень зависит от того, как человек играет. Я, например, с большим уважением отношусь к тому, что делает Григорий Липманович Соколов, но в мой пантеон он не входит. Однажды я играл на следующий день после него в Амстердаме и, естественно, накануне пошёл его слушать. Как мне казалось, ему программа очень подходила, но, может быть, год у него был тяжёлый. В общем, всё разделилось на очень сделанные отдельные кусочки. И вдруг он мажет октаву в сонате Шуберта — очень слышно. И следующие минут шесть-семь были одними из самых гениальных, что я вообще слышал за свою музыкальную жизнь. Он так заиграл — это был просто космос. А потом начал ссушиваться, ссушиваться… и в итоге мы опять оказались у этого ювелира или часовщика.

А кто входит в твой пантеон?

Я считаю, что мы с Борей Березовским одной крови. Я тоже люблю такую стихийность и у него гениальные руки. Если он в ударе, это unbeatable!

Как устроена твоя жизнь без работы? Есть ли она вообще? Чем ты занимаешься?

Люблю импровизировать с моими друзьями. Люблю в лес пойти погулять. Но вообще, моя жизнь точно не пример для подражания, и в общем-то такое месиво. Но недавно я шёл по улице где-то в 7-30 утра и, несмотря на то, что тут все стараются себя тихо вести, из открытого окна раздавалось та-да-да-дааам [5 симфония Бетховена]. И вот тут мне стало ясно, что может жизнь меня и придавит каблуком, но так просто я не сдамся. Поэтому я немножечко в постоянной борьбе. Конечно, я бы хотел выдохнуть от этой борьбы, но, к сожалению, с каждым годом количество трэша везде увеличивается. Но с другой стороны и количество классного тоже увеличивается. Немного странное сейчас время.

Ну и расскажи всё-таки, что это за «волшебное» дерево, на которое ты меня привёл?

Я люблю Люксембургский сад, мы здесь с сыном часто гуляем. Амадейка в мою жизнь огромное количество радости и света принёс! С дисциплиной у нас трудно, я в этом не силён, но очень хочу сохранить его свободный взгляд на мир и его необычность. Так вот, к нам приехал погулять мой лучший друг Стас Маковский — прекрасный композитор. Собралась какая-то компания питерских импровизаторов. Стас видит, что я давно не видел своих питерских друзей, берёт Амадейку, и они куда-то идут гулять. Потом говорит: «Ты приходи, я тебе скину нашу локацию». У фонтана Медичи есть такое дерево. Стас внушил Амадею, что это волшебное дерево. Они сидели на ветках и надували идеи, как пузыри, а потом одни — съедали, а другие — отпускали. Стас — он мастер всего такого. Так что если загадывать - может и сбыться!