Юрий Посохов:

Как «Нуреев» оказался в Берлине?

Когда мы ставили «Нуреева», в Большом театре генеральным директором был Владимир Урин – человек огромной культуры, он приглашал лучших мировых хореографов, театр находился в центре мировой культурной жизни и действительно оправдывал своё название. Мы готовили «Нуреева» в абсолютной свободе, не было никакого давления. Тогда параллельно с нашей премьерой работал над своим спектаклем Кристиан Шпук (худрук Берлинского балета - прим.) Он видел мои спектакли - и «Героя нашего времени», и «Нуреева», но к сожалению, мы не были знакомы.

Отличается ли берлинская версия от московской?

Не особенно. Всё легло очень точно на труппу. Я что-то добавил, но ничего не убирал - спектакль идёт в том же виде: те же декорации, те же костюмы. Но ощущение странное - будто это уже другой спектакль. Мы живём уже в другом мире, и артисты тоже другие. Хотя, например, замечательный бразилец Давид Соарес из Большого театра. В Москве он танцевал другие партии, но был в репетиционном составе нашего спектакля, а здесь он -Нуреев в первом составе. Это мое соединяющее звено с прошлым. Удивительно, что между нами больше тридцати лет разницы, а мы оба ученики одного педагога - Владимира Леонидовича Никонова.

Можно ли назвать этот балет биографическим?

Не совсем. Балет - не книга, в нём невозможно рассказать всё. Мы выбирали сцены-вспышки, которые передают характер Нуреева: профессионализм, вспыльчивость, одиночество, любовь и, главное, внутреннюю силу и жажду разнообразия, которые двигали его вперёд.

Как вы отбирали эпизоды?

Мы идём от советского периода: детство, патриотические танцы, Вагановская школа. Потом - прыжок в свободу. Париж, Булонский лес с трансвеститами, отношения с Эриком Бруном. Из-за этого спектакль, как я понимаю, и сняли с репертуара Большого театра. Вся жизнь Нуреева, по сути, не совпадает с сегодняшними российскими ценностями и законами. Но хотим мы этого или нет — это естественное явление. Как будто, если запретить об этом говорить, оно перестанет существовать.

Как вы работали с Кириллом Серебренниковым? Какие задачи он перед вами ставил? Вмешивался ли в хореографию?

С Кириллом мне работается довольно легко. Никаких конфронтаций у нас не возникало. В хореографию он не вмешивается. Видимо, доверяет. Но его пожелания для меня всегда были существенными, и я их учитывал. Мы уже работали вместе над «Героем нашего времени», и поначалу у него были пожелания, но потом он, наверное, понял, что я нахожусь на своей территории и чувствую себя на ней свободно. Сам принцип работы мы тоже выработали тогда. С Кириллом и композитором Ильёй Демуцким мы все вместе начинаем: доводим до ума либретто, распределяем сцены, а дальше каждый занимается своим. Кирилл подключается уже на этапе сборки, когда материал готов.

Что для вас было самым важным в этом спектакле?

Как ни странно, уйти от «балетного спектакля». Потому что, если бы мы делали просто балет, он неизбежно пошёл бы по предсказуемому пути. А «Нуреев» требовал другого мышления - подхода, который переворачивает привычную оптику. Кирилл - неординарная личность, и его решения в этом спектакле действительно феноменальны: эти хоры - то советский, то Людовика XIV. Работа с ним дала мне возможность сделать и хореографию иной - выйти за пределы привычного языка.

Вы - ученик московской школы, но как хореограф сформировались уже на Западе…

У меня, конечно, замес школ. Я всю жизнь мечтал уйти от этой «обязательной» музыкальности, от советского посыла. Но школа есть школа — от неё не уйдёшь. Поэтому мне проще соединять, чем отрицать. И сейчас я понимаю, что в этом есть большой плюс: такой итальянский "wedding" суп из разных традиций – русской, датской, американской, которые я все поженил. Получается интересный альянс.

Феномен Нуреева - это природа или все-таки эффект советской системы, как вам кажется?

Можно всё объяснить «советским вакуумом», но я думаю - это природа. В нём не было ничего советского, он всё это в себе искоренял. Родись он хоть в Дании, он с той же энергией искал бы своё.

Есть ли сегодня артисты такого масштаба?

Сегодня уровень танцовщиков невероятный - техника выросла колоссально. Отчасти благодаря Нурееву, но все больше – из-за технического прогресса. Сейчас артист кордебалета может делать то, что раньше не могли ведущие солисты. У нас тогда не было такого доступа к информации. Мы жили тем, что видели в классе, а сегодня артисты все могут по видео выучить. Но личностей мало. Таких, о ком бы говорили как о символе гениальности, я сегодня не вижу.

Не сразу так заговорили и о Нурееве, все-таки в момент ухода из Парижской оперы ситуация была далека от обожания.

Конечно. Любой миф должен «отлежаться». Но не стоит забывать, какое поколение он вырастил: Мануэль Легри, Лоран Иллер, Шарль Жюд, Николя ле Риш, Изабель Моран, Сильви Гиллем, Элизабет Платель. Когда они приехали в Большой, мы смотрели на них с открытыми ртами, совершенно не ожидали увидеть артистов такой красоты.

Как вы относитесь к его хореографии?

Я внимательно смотрел все его спектакли. И понимаю, что сегодня так ставить невозможно: слишком плотный текст, слишком много движений на один такт. Я бы с ним даже поспорил. Но это ведь не просто хореография, это его природа. В нём всё кипело и выливалось на сцену. Он был взрывной, свободный, без тормозов. И при этом - колоссальная работоспособность: мог танцевать каждый день, иногда по два спектакля. Представляете, сколько энергии? Да ещё хватало сил жить, гулять, быть в свете. Уникальное, непостижимое существо.

Вам доводилось с ним встречаться?

Один раз. Большой был на гастролях в Вене, перед нашим спектаклем шёл спектакль Нуреева. Я тогда всеми правдами и неправдами пробрался за кулисы - можно было стоять у самой сцены. Мы стоим, смотрим. Вдруг он останавливается, подходит, смотрит мне прямо в глаза и показывает жест, который я повторять не буду. Но я запомнил его на всю жизнь - и потом использовал в балете. Для него это было естественно: вся его жизнь состояла из таких вспышек.

Хотелось тогда «прыгнуть на свободу»?

Нет. Я всегда любил Москву. И сейчас не могу без неё и без Петербурга, хотя живу в Сан-Франциско. Уход из Большого был сознательным решением - я подписал контракт с Датским балетом в 1992 году, но это был не прыжок на свободу, а профессиональный прыжок.

Ваша артистическая карьера в Большом совпала с годами правления Нуреева в Опере. Что вы тогда о нем знали?

В первые годы - ничего. О нём было запрещено говорить. Потом на гастролях я начал узнавать: и о Нурееве, и о Барышникове, Панове. Забегал в книжные, листал из-под полы книги. Так впервые увидел фотографии Натальи Макаровой, с которой мы теперь очень дружим. Сегодня, когда говоришь о его влиянии на мировой балет с людьми из советских времен, многие просто не понимают, о чем речь - его имя тогда было вычеркнуто.

Что нового вы для себя открыли в этом человеке, работая над «Нуреевым»?

Для меня самым важным стало увидеть, как Нуреев выстроил свою жизнь - как он добивался её, ежедневно, так же, как и всего остального. Для меня, как для профессионала, это оказалось даже важнее его индивидуализма. Я и сам замечаю, как иногда теряю его в себе. Вокруг - законы, правила, и ты им подчиняешься. Это, конечно, не деградация, но подстраиваться под обстоятельства приходится. А он никогда не подстраивался. И именно это для меня - настоящий героизм, идущий вопреки всему. Он ничего не боялся. У меня, конечно, нет его свободы, но и кивать головой, предавая себя, я тоже не могу. Я лучше уйду.