"Дама" на прощание: Дороте Жильбер в балете Ноймайера

Джон Ноймайер поставил «Даму с камелиями» в Штутгарте в 1978 году - вскоре после смерти Джона Крэнко, хореографа, чье влияние на него было огромным. Именно Крэнко утвердил в балете XX века жанр масштабной психологической драмы по литературному произведению, и в «Даме» Ноймайер продолжил эту традицию.

В основе - бессмертный сюжет: трагическая история любви куртизанки Маргариты Готье и юного аристократа Армана Дюваля из романа Александра Дюма - сына. Эту историю искусство пересказывало бесчисленное количество раз - от «Травиаты» до одноименного фильма Франко Дзеффирелли. Балетную жизнь знаменитому сюжету первым подарил Фредерик Аштон, создав свою «Даму» для Марго Фонтейн и Рудольфа Нуреева, навсегда сделавших этот балет «своим».

Ноймайер искал собственный ракурс. Поклонник большой литературы, он соединил историю Маргариты с судьбой Манон Леско - другой знаменитой куртизанки, обреченной на смерть. Так возник «балет в балете»: история Манон становится для Маргариты пророчеством, а тема жертвы ради любви словно удваивается. Для пары Манон и де Грие Ноймайер сочинил отдельные классические адажио, превратив их в зеркальное отражение главных героев.

Партитуру хореограф собрал из фортепианных произведений Фредерика Шопена -музыки романтического Парижа XIX века, где легкомысленные балы и шуршание платьев соседствуют с ощущением обреченности. Сам Шопен, как и Маргарита, жил с осознанием болезни: официальной причиной его смерти стал туберкулез. Все эти параллели Ноймайера страшно завораживали.

До Парижа - города, где происходит действие романа, - балет добрался лишь в 2006 году. По инициативе тогдашнего директора балета Брижит Лефевр Парижская опера получила один из главных хитов мирового репертуара - раньше многих крупных театров, включая Большой. С тех пор «Дама» стала одной из визитных карточек труппы.

87-летний Ноймайер по-прежнему внимательно следит за своей «Дамой»: лично утверждает составы, присутствует на репетициях и вносит изменения. К нынешнему возобновлению он вновь скорректировал либретто - впрочем, эти детали заметны скорее ему самому, чем публике.

Несмотря на подробный литературный первоисточник, балет Ноймайера удивительно компактен, что делает его идеальным гастрольным спектаклем: после Парижа постановка отправится в Монте-Карло. Главное - уместить в багаж костюмы, ведь именно они становятся здесь и наследством Маргариты, и главной декорацией. За спектакль героиня меняет одиннадцать нарядов. Даже па-де-де названы по цветам платьев: «белое» - в деревне, «черное» - прощальный финал третьего акта.

Во всем остальном сценография предельно лаконична: несколько кушеток, стулья, лампа, рояль и портрет Маргариты - остатки роскошной жизни, которую вот-вот распродадут на аукционе. Все действие, по сути, происходит в одной комнате. «Оживляет» же эпизоды жизни Маргариты - воспоминания героев, прежде всего Армана, читающего дневник Маргариты, и его отца. Чтобы уйти от линейного - балетного - повествования, Ноймайер выстроил свой спектакль как череду флешбэков, вдохновляясь кинематографом. Прошлое возникает вспышками: увидел Арман фиолетовое платье - вспомнил первую встречу в театре; наткнулся на шляпку - ожила деревенская идиллия. Светский Париж, ревность, унижение, болезнь, последние минуты счастья - а через все эти воспоминания, как пророчество, проходит история Манон Леско

С точки зрения дуэтов «Дама с камелиями» - один из самых сложных балетов не только у Ноймайера, но и вообще в балетной истории. Именно па-де-де становятся здесь драматургическим центром: они фиксируют каждый этап отношений Маргариты и Армана и без абсолютного доверия между партнерами спектакль рискует превратиться в череду опасных поддержек и технических трюков. Даже, случись у одного из партнеров травма, меняют сразу пару – слету такое не осилить.

Какую именно историю рассказывать в «Даме», каждая балерина решает сама - на личной интерпретации всегда настаивал и Ноймайер. Этуаль Дороте Жильбер выбрала тему прощания со сценой. Рок неизбежной «смерти» - в ее случае артистической - нависал над ее героиней с первых нот спектакля и всех персонажей вокруг она мастерски сделала частью своей биографической истории

На Манон в исполнении Роксаны Стоянов – балерины рослой, темпераментной, полной противоположности ей самой - Жильбер смотрела равнодушно и с явным превосходством. В этом был скрытый смысл: именно Манон Ноймайер доверил молодой Жильбер, когда переносил спектакль в Париж в 2006 году. Теперь эта роль - уже перевернутая страница. Более того, именно партией Манон балерина попрощается со сценой осенью. Так что пока она держала с ней явную дистанцию: все взаимоотношения с Манон-Стоянов Жильбер провела дежурно – без драм.

Куда больше эмоций вызывала у нее Олимпия - возлюбленная Армана в исполнении Наис Дюбоск. Здесь угадывалась ревность к молодости. А вот на Прюданс в исполнении Марин Ганьо Дороте Жильбер смотрела с явным удовольствием, словно узнавая в этой неунывающей веселушке саму себя двадцать лет назад, когда она танцевала эту партию.

В партнеры Ноймайер выбрал ей «первого танцовщика» Флорена Мелака – артиста благородного, идеально подходящего ей внешне, но не по темпераменту. Вместе они почти не танцевали, и той сценической химии, которая возникает у Жильбер с привычными партнерами – Уго Маршаном или Гийомом Диопом - здесь не случилось. Но Мелак дал ей главное - надежность. Остальное она сделала сама.

К третьему спектаклю, когда все коварства хореографии уже «сели в ноги», Жильбер танцевала так, как умеет только она: без видимых усилий, без демонстрации техники, с той выразительностью жеста, которая приходит лишь с опытом. Ее идеальные ronde de jambes говорили не о балетном перфекционизме, а о растерзанном сердце. Отодвинув в сторону куртизанскую мелодраму, Жильбер в этот вечер была и Маргаритой, которая отчаянно цепляется за любовь как за последнюю возможность жить, и артисткой, проживающей каждое мгновение своей уходящей сценической жизни. И как ее Маргарита берет все от любви к Арману, так и сама Жильбер взяла от этого спектакля все без остатка. Сожаление - чувство, которое Дороте Жильбер не оставляет ни своей героине, ни себе.