Венеция против времени: главные премьеры Биеннале танца

Новозеландский хореограф и танцовщик Оли Матиесен — пока еще новое имя для европейской сцены. За последние два года его спектакль The Butterfly Who Flew Into The Rave («Бабочка, которая залетела на рейв») облетел крупнейшие театральные фестивали, включая Edinburgh Festival Fringe, и наделал немало шума своей радикальностью. Матиесен — человек молодой и непокорный, поэтому и вопросы его волнуют соответствующие. Свои отношения с идентичностью, политикой и гендером герои его спектаклей выясняют на рейв-вечеринках, где под ударами техно-бита к чертям летят все запреты и нормы.

На нынешней Биеннале Матиесен стал победителем программы поддержки молодых хореографов, получив грант в 30 тысяч евро и возможность представить мировую премьеру в Венеции. Just Between Me and Jesus (Между мной и Иисусом), как подсказывает само название, исследует отношения человека с религией, которая мешает жить так, как хочется. За час группа из шести молодых людей проходит путь освобождения от религиозных оков: от скидывания невинных одежд Девы Марии под колокольный перезвон и поедания запретного плода до костюмированного кабаре-карнавала под The Prodigy и сожжения креста, выстроенного из музыкальных колонок. Религиозный экстаз, как выясняется, мало чем отличается от рейвового.

Перепробовав на этом пути яростного раскрепощения все телесные удовольствия во всех возможных комбинациях, молодые люди мирно курят и обнимаются, глядя на полыхающий источник всех своих бед и запретов. Стали ли они счастливее? Хочется верить. Увидели ли мы — зрители — что-то новое? Едва ли.

На сцене лицом вниз лежит человек, поза — словно кадр из кино. Фоном закадровый голос размышляет о времени, как в «Красоте по-американски». Из-за кулис выползает ковер, подползает под человека, и тот, не меняя позы, начинает подниматься без каких-либо видимых усилий, словно никакой гравитации не существует. Следом выезжает стул - один, второй, третий... Человек принимается играть уже и с ними. Поставит один стул на дыбы, на две ножки, и оседлает. Потом выстроит по тому же принципу целую колонну, и она тоже замрет как вкопанная. Как это работает? Поди разбери — чистая магия.

Она и есть. Только театральная. Калле Нио — финский режиссер, кинематографист, иллюзионист и один из самых талантливых представителей направления «новой магии». Он с детства показывал фокусы, но не находил для себя ролевой модели в этом, как принято считать, развлекательном и несерьезном искусстве. Тогда начал изучать историю кинематографа и понял, что фильмы, по сути, выросли из иллюзий — из тех же фокусов, только оптических. Так он стал монтировать свою магию с кино (эффект Кулешова тоже пришелся к делу) и добавлять к этому музыку, текст и танец.

Tempo — первый спектакль, который он создал вместе с бразильским хореографом Фернандо Мело для трех исполнителей. Уинстон Рейнольдс — акробат, много работавший с Йоаном Буржуа. Луиджи Сардоне — танцовщик. Барбара Канц — танцовщица и по совместительству ассистентка иллюзиониста. Формально у Tempo даже есть некая интрига: мужчина и женщина действуют заодно и то и дело норовят заставить другого мужчину подписать какую-то бумагу, вероятно, важный документ. Из реквизита, помимо стульев, — стол и кинематографичная лампа, которая напоминает то комнату пыток, то служит исключительно для фокусов.

Но главным героем спектакля является все-таки время. Tempo идеально вписывается в заявленную Макгрегором тему нынешней биеннале — «Время не существует». Калле Нио делает его и видимым, и ощущаемым. То движения выстроены как в замедленной съемке, то вдруг «оживают» и возвращаются к привычному ритму. Не меньше, чем временем, он увлечен и гравитацией: притяжение испытывают и тела, и предметы. В самом слове tempo есть и темп, и ритм, и режиссер мастерски играет этими смыслами при помощи театральных иллюзий.

Время спектакля течет неровно: где-то захватывает дух и раздирает любопытство, но временами приходится и заскучать. Впрочем, и это тоже фокус Нио. Режиссер признался, что намеренно растягивает сценическое время, чтобы мы подольше посидели в тишине, темноте и без развлечений. Ведь скука в наше быстрое время — новая роскошь.

Уже шестой год Уэйн Макгрегор курирует Biennale College Danza — образовательную лабораторию Венецианской биеннале для молодых танцовщиков со всего мира. В этом сезоне трехмесячную резиденцию прошли 16 артистов в возрасте от 18 до 28 лет, за плечами которых не менее трех лет профессионального обучения. Вместе с Макгрегором они осваивали его концепцию Physical Thinking — мышления через тело, суть которой заключается в комплексном подходе к созданию хореографии, где танец сочетается с импровизацией, нейронаукой, работой с воображением и новыми технологиями, включая ИИ. Итогом работы колледжа стали сразу две мировые премьеры от двух хореографов разных поколений.

Максин Дойл — режиссер-хореограф британской компании Punchdrunk, прославившейся на весь мир иммерсивным спектаклем Sleep No More, поставила для студентов спектакль Hybris. В название вынесено древнегреческое понятие, означающее высокомерие, стремление к господству, излишнюю самоуверенность лидера и жажду власти.

Спектакль распадается на две части: первая — более театральная — представляет галерею персонажей, словно собранных из античных трагедий и комедий и усевшихся за один стол, чтобы показать свое разложение. В центре, разумеется, король. Чем дальше он заигрывает со своей властью и желаниями, тем активнее подыгрывает ему вся свита. Сцена «застолья» выстроена в замедленном темпе: чем одержимее король своей жаждой излишеств, тем гротескнее становятся движения всех персонажей и тем театральнее их мимика.

Вторая часть — танцевальная. Главный реквизит — столы, что невольно вызывает ассоциацию с On Flat Thing Уильяма Форсайта. Если у Форсайта они становятся прежде всего механизмом, задающим архитектуру движения и сценического пространства, то у Дойл столы – рассказчики историй: из них складываются школьные парты, за которыми артисты превращаются в непослушных детей; из них же выстраиваются лодки, на которых те же артисты, но уже в образе мигрантов, плывут сквозь бурю к лучшей жизни, и так далее.

Отчаянию молодых тел и готовности к cамым смелым экспериментам можно только поаплодировать. И Максин Дойл не скрывала, что артисты — ее полноценные соавторы, у них есть молодость, у нее – опыт и уверенность: из их импровизаций она и собирала свой спектакль.

Совсем другой подход к работе у 71-летней Молиссы Фендли — хореографа, танцовщицы и педагога, ключевой фигуры американского постмодерна. Ее долгая карьера прошла главным образом в США, но вышла она из той же нью-йоркской художественной среды, сложившейся вокруг Мерса Каннингема, что и Люсинда Чайлдс и Твайла Тарп, — только на поколение моложе.

On Tenderness — яркая ода молодости и любви под живую музыку барабанщика Денардо Коулмана, сына известного джазмена Орнетта Коулмана. Воинственные фигуры этрусских фресок Тарквинии, порхающие нимфы, обнаженные юноши Микеланджело, оживший «Танец» Матисса, сюжеты потолочных росписей венецианских палаццо — свою хореографическую партитуру Фендли собирает из истории искусства. Она пропускает все эти образы через собственное тело, каждый раз заново пересобирая язык танца, варьируя фразы от плавных серпантинных движений до жесткой архитектуры постмодерна.

Ее многослойная хореография требует от исполнителей не только выносливости, но и серьезной технической подготовки, главным образом, классической. С первым у молодых артистов проблем нет, а вот уровень школы у них разный: танцовщики с классической выучкой и физическими данными, как, например, у юного артисты Гарриса Муньоса, в этом калейдоскопе движений выглядят гораздо выигрышнее.