Медитация не для расслабления

Все в этом спектакле - полноправные участники: и американская сопрано Джулия Баллок — инициатор «Черной жемчужины» и единственная исполнительница, и модный композитор, пианист и барабанщик Тайшон Сори, и аккомпанирующий ему Международный современный ансамбль, и драматург и поэтесса Клаудия Ранкин. А зачастивший в Париж американский режиссер Питер Селларс задал этому творческому союзу концептуальную рамку.

«Чёрная жемчужина» — это восемь самых известных песен Жозефины Бейкер в новом музыкальном и исполнительском прочтении Баллок и Сори. Эстрадные форматы "композитор-импровизатор", как он сам себя называет, «растянул» до концептуальных «медитаций» минут по десять, а то и пятнадцать каждая, нашпиговав их всем, что попадалось под темпераментную руку. Чего там только нет – от Баха до фри-джаза, вне иерархий и гармоний. Не умаляя важности эксперимента и момента осознанного созидания — а именно к этому апеллирует Питер Селларс, с некоторых пор взявший на себя роль этакого мудреца-проповедника, познавшего высшую истину, — иногда все-таки складывается ощущение, что за высокопарными концепциями стоит сухой театральный расчёт хронометража спектакля.

Песни чередуются со стихотворениями Клаудии Ранкин. Когда десять лет назад Селларс пришел с предложением написать о Жозефине Бейкер, она восприняла эту идею в штыки: «экзотизация» в Европе образа Бейкер — полуобнажённой, в юбке из бананов, танцующей перед залом, полным элегантно одетых белых людей, — ей глубоко противна. Но режиссер убедил её, что стереотипов не хочет, а хочет как раз личного взгляда на «икону свободы» и на историю, поэтому в семи стихотворениях мелькают цитаты Бейкер, встречаются отсылки к её биографии и отчетливо слышится голос самой Ранкин.

Есть ещё отдельные монологи, которые Джулия Баллок произносит вроде бы от имени Жозефины Бейкер, но звучат они как приговор сегодняшнему дню — про войну, которая идёт, про Америку, страшнее которой нет страны, про газ и так далее. Но, пожалуй, самыми красноречивыми в этом неровном спектакле оказываются не плакатные слова Ранкин, не импровизационные вспышки Сори, и даже не голос Баллок, а ее тело. Им певица владеет умело и точно. За гротеском скрывается уязвимость; наготой прикрывается неприятие себя; развесёлая вульгарность звучит как вызов, как пощёчина «белым», как вечный бег, который они - глупцы - принимали за танец, и вырывающийся из груди неподдельный финальный крик: «Я прошу только одного — счастья».