Черным по черному

К домам-музеям Парижа прибавился в 2023-м дом Сержа Генсбура, открывшийся на улице Верней, в 7-м округе. Найти его нетрудно: стена покрыта сплошным слоем граффити. В центре большой портрет певца, вокруг в беспорядке строки его песен и душераздирающие послания поклонников.

Дом простоял без хозяина 32 года, с момента смерти Генсбура. Наследники не знали, что с ним делать: жить в нем немыслимо, сохранять -- больно, продать -- невозможно. Дочери певца, актрисе Шарлотте Генсбур, на которую, как на главную отличницу, свалили все заботы, приходилось по требованию соседей несколько раз в год платить за покраску фасада бывшего отцовского дома. Граффити мгновенно возвращались, каждый раз новые. Чтобы страсть фанатов не выплескивалась на соседние дома, разумные дизайнеры в конце концов сделали специальную рамку на фасаде, границу Генсбура и не-Генсбура.

Попасть в гости к Генсбуру по-прежнему непросто: хотя ажиотаж после открытия немного спал, билетов все равно мало, а желающих много. Это ведь не настоящий музей с залами и аудиториями, а дом привратника, в сущности городская квартира площадью сто тридцать метров, в комнатах которой с трудом разойдутся два человека.

В доме, который Генсбур купил в 1968 году, англичанка Андре Хиггинс создала для него предельно театральный интерьер: стены, затянутые черным, белые двери и наличники, черно-белые квадраты на полу. От этого пространство кажется сейчас еще меньше, комнаты еще теснее. В некоторых местах стены наполовину закрыты стеклом, чтобы их не обтирали задницами любопытные. Обычные комнаты, густо, но при этом на удивление аккуратно заполненные мебелью и разными вещицами, которых как будто никто не касался со смерти хозяина.

Дети и жены не осмеливались тронуть ни одной вещи, даже окурка в пепельнице. Такое впечатление, что в семье побаивались этого черного-черного дома-мавзолея и его привидений. Это было особое пространство, где время остановилось в 1991 году.

Дочери пришлось многое брать на себя. Несколько лет она не могла прийти с собой к согласию: как поступить с отцовской квартирой? Размышление растянулось почти на тридцать лет и завершилось созданием музея. Шарлотта Генсбур спешила закруглить эту историю. Отдать дом людям значило завершить еще один этап прощания, и без того слишком затянувшегося. Шарлотта рассказывала, что больнее всего ей было видеть след ягодиц отца на продавленном кресле, гораздо более сильное чувство, чем при виде плиты на Монпарнасском кладбище, куда она не любила ходить. Там все эти годы на могилу Генсбура клали бумажные билетики -- в честь баллады контролера метро «Le poinçonneur des Lilas», листы капусты -- в честь «L'Homme à tête de chou», «Человека с капустной головой».

Благодаря ей теперь можно попасть в дом, получив билет и выстояв очередь на улице, пока юные служители и служительницы музея (влюблены ли они в своего героя?) не выдадут вам аудиогид, для которого Шарлотта Генсбур записала полуэкскурсию, полуисповедь, полупризнание в любви. Она думала попросить о записи свою мать, Джейн Биркин, но та отказалась.

Вы входите в гостиную, где хозяин принимал друзей и беседовал на диване с теми журналистами, которых он соглашался пустить к себе. Гостиная открыта с двух сторон, как музейная диорама и огорожена. Войти в диораму нельзя, это прошлое, в которое не продают билет. Есть крошечная кухня, где, если и можно было что-нибудь приготовить, так это маленькую чашку черного-черного кофе.

Большой портрет Брижит Бардо, ради которой строился этот дом, стоит рядом с пианино, за которым была написана предназначенная ей «Je t'aime -- Moi non plus». Песня перешла к Джейн Биркин. С Брижит он расстался в конце 1967 года, после короткого романа, но ее влияние в доме подчеркнуто портретом, на который с тех пор обречены были смотреть все его женщины.

Можно подняться на второй этаж, где была детская под низким потолком, спальня Джейн Биркин, которую Генсбур превратил в музей и заполнил куклами, и его кабинет, скорее угол с высоким креслом, книгами и пишущей машинкой на столе. И спальня, окна которой закрыты жалюзи. В этой спальне хозяин умер 2 марта 1991 года -- во сне, от сердечного приступа. Как рассказывает Шарлотта, родители обычно возвращались под утро, и будить их не разрешалось, а когда дети, если день был не школьный, все же приходили днем, в спальне было все так же темно, точно родители хотели продлить ночь.

В фонде музея 25 тысяч предметов, но «сокровищ» почти что нет. «Человек с головой капусты» Клода Лаланна, скульптура, с которой Генсбур чувствовал родство. Рукопись «Марсельезы» Руже де Лиля, которую Генсбур купил и затем присвоил, перепев национальный гимн на мотив регги: «Aux armes et cetera». Остальное -- автографы, обложки, счета за вино, почеркушки песен, пластинки и диски. Главное сокровище здесь не вещь, а сам дом. Особенный дом, даже учитывая дикость самого жанра дома-музея. Не думаю, что, засыпая навсегда, Серж Генсбур думал, что он умирает в своем музее.

Сейчас бы, конечно, его -- с хулиганскими выходками и нетоварищеским отношением к женщине -- быстро произвели бы во враги рода человеческого, но в те времена все ему сходило с рук. И тогда, когда он спалил зажигалкой в прямом эфире бумажку в 500 франков, чтобы наглядно объяснить, сколько процентов у него отнимают налоги. Пришлось превратить в пепел три четверти Блеза Паскаля, изображенного на билете. И когда в другой передаче, представленный красотке Уитни Хьюстон, он бормотал в качестве комплимента: «I want to fuck her» -- «Он хочет преподнести вам цветы», поспешил с переводом ведущий.

Его хулиганство теперь часть французской культуры. Адрес на улице Верней вошел в парижские экскурсии для желающих сфотографироваться перед кипящими на белой чинной улице погонными метрами рисунков и признаний: «Я пришла тебе сказать, что я тебя люблю», «Я тоже курю», «Я еще буду с тобой», «Ты -- единственный», «Je t'aime moi non plus» -- ну и прочая et cetera. Есть там и надпись на французском: «Здесь покоится славянская душа». Русских слов нет, может быть, и к лучшему. Шарлотта Генсбур рассказывала, что отец, сын иммигрантов, бежавших из Крыма, язык немного разбирал, но говорить не мог. «Зато хорошо знал русские ругательства, потому что, когда родители ссорились, они делали это по-русски. Чтобы дети не понимали».

Но главное, конечно, не граффити, а черный дом, в котором жизнь не превратилась в экспонат. Она просто осталась на своих местах: в пепельнице, на продавленном диване, у пианино, среди книг, пластинок, счетов за вино и почеркушек песен. Пока дом существует, не пожалейте усилий, чтобы туда попасть.